Что касается отдалённого прошлого, то весь период существования человека делится на две резко неравные части: доисторическую продолжительностью более 20 тысяч лет (ею занимается археология) и собственно историческую. Граница между историей и доисторией, разумеется, условна. И обозначить её можно только приблизительно. Карл Ясперс считал, что к истории относится всё то время, о котором мы располагаем документальными данными. Письменные источники нигде не датируются ранее 3000 года до н. э. Поэтому Ясперс утверждает, что история длится около 5000 лет. Более древние бессловесные находки археологических раскопок дают нам представления только об орудиях труда и предметах быта. Они свидетельствуют о жизни людей только косвенно, остаются для нас немыми. Конечно, доистория – тоже поток различных событий и изменений в жизни людей. Но история возникает лишь тогда, когда есть потребность в её осознании, традиция, документация, осмысление своих корней и происходящих событий. История – не любое, а только осознанное и усвоенное человеком прошлое, независимо от достоверности знаний о нём. Древние тюрки, например, вели свой род от волчицы. Это, конечно, мифологическая, но уже история. Пока прошлое неинтересно людям, и сведения о нём не передаются потомкам устно или письменно, люди находятся в доисторической стадии развития. По Ясперсу, «доистория – существовавшее фактически, но непознанное прошлое».  

Мы знаем, что на протяжении известной нам истории человек не изменился существенно ни по биологическим и психо-физическим свойствам, ни по своим первичным неосознанным импульсам. Ведь с тех пор прошло не более пары сотен поколений. Но мы ничего не знаем о душе человека, жившего 20 тысяч лет тому назад и не можем ответить достоверно на важнейшие вопросы. Каковы первичные мотивы и жизненные импульсы человека? Научился ли человек сдерживать их ещё в доистории или уже в историческое время? Что из них закреплено в видовой матрице, а что изменяется? Можно ли сдержать эти импульсы воспитанием ценностных понятий с помощью убеждения, социальной угрозы, прямого насилия? Каковы психические последствия такого сдерживания? А если эти импульсы всё-таки прорвутся наружу, чем это грозит? Мы уже видели такие прорывы во время революций, войн, холокоста. Кто возьмёт на себя смелость сказать, что это было самое страшное, и хуже быть не может?     

Мы пытаемся использовать для реконструкции исконных влечений человека скудные данные о доистории, полученные из археологии, фольклористики и этнографии. Но эти данные - лишь зеркало нашей сущности, открывающее нам то, что мы подчас охотно скрываем от самих себя, о чём хотим забыть и при известных условиях забываем. А когда это намеренно вытесненное из памяти внезапно превращается в реальность, оно поражает нас и воспринимается нами как катастрофа. Сумеем ли мы обеспечить прочность культурного слоя истории, отделяющего нас от доистории? Этот ключевой вопрос современности однозначного ответа не имеет. Тем более спорным является вопрос о средствах решения проблемы. Легче всего приходит в голову традиционная «ложь во спасение», используемая религиозной мифологией. Но на этом пути человечество ожидают два вида опасностей. Один из них – это хорошо исторически изученная, актуальная и сегодня опасность религиозных конфликтов, провоцируемых конкурирующими церквями. Второй - не менее опасные, иллюстрируемые всей историей XX века, последствия резкого разрушения этического комлекса, исторически связанного в сознании масс с религией.

Идеология конкурентной борьбы на свободном рынке, выраженная в неумолимых правилах: «Боливару не снести двоих» и «Пусть неудачник плачет»,- наиболее эффективно способствует выявлению и отбору сильнейших. Это происходит потому, вероятно, что она основана на фундаментальных, закреплённых ещё в доистории, психо-физических параметрах человека. Человека, как биологического вида, сформировавшегося в результате естественного отбора, который действует именно по этим правилам. Тем не менее в реальной истории человеческого общества присутствуют (и всегда присутствовали) не только эти правила. Люди сочуствуют другому, помогают другому, спасают другого, рискуя иногда не только своими интересами, но и самой жизнью. Распространение жёсткой конкурентной борьбы за пределы рыночной сферы, хотя никогда не исключалось полностью, но отчасти сдерживалось, демпфировалось этическими комплексами, приобретёнными человеком в процессе исторической эволюции. Поддерживался своего рода этический баланс – продукт социального творчества человеческой общности, результат общения человека с другими людьми. Этот баланс мотивировался для масс канонами религиозной морали и был связан с религиозным мировоззрением большинства общества.

Проблема в том, что высокий научно-технический уровень, следствие и катализатор растущей эффективности свободного рынка, радикально несовместим с религиозной мифологией. Её крах при столкновении с реальностью современной жизни и успехами естественных наук неизбежен. И никакая «ложь во спасение» не поможет, разве что несколько оттянет развязку. При отсутствии убедительной нерелигиозной этической мотивации (нерелигиозной веры) крах религии может привести к неограничному распространению принципов конкуренции, к этическому вакууму. То есть к разрушению исторического культурного слоя, определяющего облик современного человека. К его превращению в человека в этическом смысле доисторического.

В связи с этим жизненно важным становится осмысленное изменение системы воспитания, не сводящегося к религиозному или антирелигиозному образованию. Массовое воспитание должно быть, разумеется, нерелигиозным. Не антирелигиозным, а нерелигиозным - с пониманием неоднозначной позитивно-негативной роли религии в истории человечества. Нельзя допустить, чтобы неизбежный процесс дискредитации традиционных религий привёл к этическому нигилизму, разрушению веры в человечность, рефлексии, совести, понимания разницы между добром и злом. То, что сохранение высоких этических качеств возможно для нерелигиозных людей с высоким уровнем образования - исторический факт. Значит, для сохранения человечности человечества массовый уровень образования должен быть более высоким, чем это требуется экономике. Если у тёмного человека отнять религию, он теряет нравственную опору. С другой стороны, мы знаем примеры высокообразованных террористов, имеющих религиозную или квазирелигиозную утопическую мотивацию. Только образование высокого уровня для большинства населения в сочетании с воспитанием устойчивых этических комплексов и социальной ответственности на нерелигиозной основе может дать эффект. Будет ли этот эффект достаточным, зависит от нас.

Лев НЕЙМАРК