“Хороший спектакль – это разговор между артистом и зрителем” Печать E-mail
Автор: Сергей Элькин   

Интервью с певцом Григорием Соловьевым
15 сентября в Чикагском оперном театре состоится премьера новой постановки оперы В.А.Моцарта “Волшебная флейта”. В партии Зарастро на чикагской оперной сцене дебютирует российский бас Григорий Соловьев.

Я встретился с певцом после одной из предоркестровых репетиций. Дирижер с артистами уже разошлись, а концертмейстер готовился к следующей репетиции. На фоне Моцарта мы говорим об оперном искусстве, жизни и творческой судьбе русского артиста.

Интервью с Григорием Соловьевым обычно начинаются с вопросов о его внешних данных. Еще бы: рост – почти метр девяносто два! Высокий, красивый, спортивного телосложения, статный. Григорий к этим вопросам привык. Шутит: “Бывают на сцене люди и повыше меня, но редко”. Роль Зарастро как раз “по росту” – настоящий верховный жрец Изиды и Озириса! Свысока смотрит, далеко видит...

– Как вам репетируется?

– Мне очень нравится работать в Чикагском оперном театре. На спектакле собрался молодой, подвижный, готовый к экспериментам коллектив. Режиссер Майкл Джилето родился в Риме, живет в Лондоне, ставит спектакли по всему миру. Он советуется с актерами, охотно принимает новые идеи. Идет осмысленная, интересная работа.

– “Волшебную флейту” чикагские зрители хорошо знают. Лирик-опера пять раз возобновляла постановку Августа Эвердинга сезона 1986-87 годов с носорогом, змеей, динозавром и другими животными в натуральную величину. Последний раз – зимой этого года. Партию Зарастро исполнял австрийский бас Гюнтер Гройсбек. Совсем недавно, на фестивале в Равинии “...флейту” давали в концертном исполнении. Там Зарастро пел Моррис Робинсон...

– Я хорошо знаю и Гюнтера Гройсбека, и Морриса Робинсона. Оба они – прекрасные певцы. Гройсбека я услышал впервые в Вашингтонской опере в 2007 году, а с Робинсоном мы должны были вместе петь, но как-то не получилось по срокам. Он, кстати, пришел в оперу из американского футбола...

– Конкуренты у вас серьезные, и предстоящий спектакль станет третьей “Волшебной флейтой” в Чикаго за один год. Чем удивлять будете?

– Я никогда не старался никого удивлять. Чем больше стараешься удивить, тем меньше получается. Я буду спокойно делать свое дело, а дальше – судить зрителю. Постановка будет нетрадиционная, в смысле декораций – почти минимализм. Дело будет происходить не на земле, а в каком-то отдельном пространстве, совершенно не привязанном ни к какой территории. Звезды, планеты, что-то космическое... Братство монахов под предводительством Зарастро, ратующее за просвещение, – масонство чистых идеалов.

– Какая из моцартовских партий для вас самая дорогая?

– Партия Лепорелло в “Дон Жуане”. Там много юмора, есть что сыграть и спеть. Я впервые спел Лепорелло в двадцать семь лет. Зарастро пел в двадцать шесть в Риме в 2006 году. Это был первый опыт, достаточно интересный, но отчасти случайный. Все-таки на роль Зарастро нужен более зрелый человек. Сегодня мой голос звучит совершенно по-другому, и по-другому воспринимаются многие вещи, о которых идет речь в либретто. Зарастро для меня – многослойная фигура. Он не просто застывший верховный жрец. В его характере можно найти и отеческие чувства, и решительность, и сомнения...

– По-моему, либретто “Волшебной флейты” абсолютно дурацкое. Сюжет оперы полон таких нелепостей, нестыковок, что непонятно, как это все ставить.

– В операх часто встречаются случайные, нелогичные сюжеты. Например, в “Трубадуре” не разберешься, что происходит, а музыка все равно гениальная! Самое главное – заставить себя поверить в реальность происходящего и тем самым оживить публику. Тогда любой дурацкий сюжет не будет восприниматься таковым. Если солисты играют и поют убедительно, то зритель забывает об условностях сюжета. Хороший спектакль – это разговор между артистом и зрителем.

– Когда я беседовал с Ферруччо Фурланетто, я спросил его, как ему удается на протяжении нескольких десятилетий поддерживать голос в прекрасной форме? Фурланетто ответил: “Секрет один: оперы Моцарта. Я стал петь моцартовские партии, когда мне не было и тридцати, и закончил, когда мне было за пятьдесят. Моцарт не требует от голоса усилий, надрыва”. Вы согласны с мнением мэтра?

– Моцарт таит в себе сложности другого порядка: он требует красивого классического звука, сдержанного пения и хорошей техники. Музыка Моцарта строгая и выразительная.

– “Волшебная флейта” будет исполняться на английском языке. Уже давно во всем мире поют на языке оригинала, а тут вдруг – на английском. Почему?

– В Чикаго есть Лирик-опера. У каждого из театров должна быть своя аудитория.

– А разве оперная аудитория зависит от языка?

– Пение на английском языке не так уж и плохо. Опера изначально написана на немецком языке, а английский, как язык романо-германской группы, очень подходит для перевода. Мелодика языка похожа. В смысле звучания это не будет резать ухо. А при хорошей дикции зритель еще и будет понимать, о чем идет речь. Итальянские оперы на английском языке петь странно, а немецкие – нет. Когда я первый раз в контракте прочитал об английском языке, я тоже был удивлен, а потом подумал: почему бы нет? Это даже интересно.

– Сокращений не будет?

– Нет, опера будет исполняться в полном объеме.

– Откуда у вас появился интерес к опере? От родителей?

– Нет, совершенно случайно. С тринадцати лет я играл на гитаре, слушал рок-группы и не думал об опере. Поступив в Московский педагогический институт на отделение иностранных языков (специализация – английский язык), на первом курсе вдруг захотел петь, причем, высоким голосом. Я тогда не знал, что есть разделение на высокие и низкие голоса. Думал: хочу научиться петь высоко – научат.

– То есть готовились к карьере тенора?

– Что-то вроде этого. (Смеется.) Каково же было мое удивление, когда на первом уроке мне сказали, что у меня бас. А чтобы популярно объяснить, что это такое, поставили запись Бориса Христова. Его пение начисто перевернуло мое сознание. Решил попробовать.

– И бросили Педагогический?

– Ни в коем случае! Я с удовольствием учился и частным образом брал уроки вокала.

– Как родители отнеслись к вашему решению?

– Поначалу скептически, как к некой блажи, но через два-три года, когда что-то стало вырисовываться, стали внимательней относиться к моему увлечению, ходить на концерты, поддерживать. После четвертого курса я поступил в Мерзляковское училище (Академический музыкальный колледж при Московской консерватории. – Прим. автора.) и параллельно с пятым курсом в Педагогическом институте проучился год в Мерзляковке, готовясь к поступлению в консерваторию. Срочно за год нужно было подтянуть все свои пробелы в теоретическом образовании.

Через год Григорий Соловьев поступает в Московскую консерваторию, в класс профессора Бориса Кудрявцева (кафедра сольного пения). Между третьим и четвертым курсами в Москву с мастер-классом приехал известный американский педагог Майкл Пол. Наш герой пришел на его мастер-класс, педагог его заметил и пригласил с ним позаниматься. Так Соловьев оказался в Америке. В течение года жил между Москвой и Нью-Йорком, успевая заниматься в консерватории и брать уроки вокала у Майкла Пола. В начале 2007 года подал заявление на Программу молодых артистов Доминго-Кейфритца при Вашингтонской национальной опере и... забыл об этом. Через три месяца его пригласили на прослушивание и приняли.

– Эта программа – нечто среднее между студентом и профессиональным артистом. Кроме интенсивных теоретических занятий, классов иностранного языка мы занимались сугубо практической работой: пели партии в спектаклях театра, на одной сцене с великими исполнителями. За два года учебы я спел шесть партий на сцене Вашингтонской оперы, рядом с Рене Флеминг, Пласидо Доминго, другими звездами.

– Как они к вам относились?

– Слава Богу, не могу припомнить ни одного случая негативного отношения ко мне. Наоборот, они были очень дружелюбны и старались нас поддерживать. Могу привести пример Рене Флеминг – приятной в общении, вежливой, очень скромной женщины. В Вашингтоне мы пели с ней в спектакле “Лукреция Борджа”, а через два года встретились в Метрополитен-опере. Мы столкнулись случайно, за кулисами. Я поздоровался, а она мне говорит: “Я вас помню”... Люди, которые добились всего, оказываются самыми внимательными к другим.

– Сколько иностранных языков вы знаете?

– На трех говорю свободно. Кроме русского, это – английский и итальянский. Дальше идет французский, хуже – немецкий, могу объясниться на испанском. В языках нужна постоянная практика.

– Известно, что до начала певческой карьеры вы перевели несколько книг с английского на русский для одного из крупных российских издательств.

– Мне нужно было как-то зарабатывать, а это – единственное, что умел. Я переводил книги и вел частные уроки.

– Каких авторов вы переводили?

– В основном, книги, связанные с музыкальной тематикой, а также книги по психологии, диете, популярные книги. Я переводил биографии Майкла Джексона, книги про группы “Queen” и “The Beatles”.

– Не каждый может этим похвастаться. Из оперных певцов вы, наверное, единственный... Знание иностранных языков помогают в работе?

– Безусловно. Чем лучше певец понимает мелодику языка, фонетические акценты, построение фраз, тем лучше он понимает характер своего персонажа.

– Не спрашиваю вас, на каком языке легче всего петь. Понимаю – на русском.

– Не всегда. Есть определенные звуковые сочетания, которые нужно немного перестраивать на итальянский манер, чтобы они звучали в манере bel canto.

– А на каком языке труднее всего петь?

– Пожалуй, на немецком. Вся сложность в позиции гласных и согласных. Они в каждом языке разные, и это надо учитывать в пении.

– В Америке уделяют внимание произношению?

– Да, здесь очень серьезно относятся к произношению. После каждой репетиции режиссер говорит нам о каких-то интонационных “подтяжках”. Всегда есть замечания.

На XIII Международном конкурсе имени П.Чайковского в 2007 году Григорий Соловьев был удостоен Специального приза жюри “Надежда”. Членами жюри в тот год были Евгений Нестеренко, Виргилиус Норейка, завкафедрой сольного пения Московской консерватории Петр Скусниченко.

– На конкурсе я спел интересную, игровую арию Крестьянина из оперы “Умница” Карла Орфа. Помимо голоса, я думаю, жюри понравилось мое исполнение с точки зрения актерской игры.

– Про моцартовские партии мы с вами уже говорили. Какие еще роли вы бы выделили в вашем репертуаре?

– Чаще всего я пел Спарафучиле в “Риголетто” Дж.Верди.

– Хорошая партия, но не самый приятный персонаж.

– У меня отрицательных персонажей гораздо больше, чем положительных.

– Всех героев-любовников “разобрали” теноры, а басам достаются одни злодеи...

– Злодеи, короли и святые отцы-монахи. Это связано с частотами голоса.

– Есть партии, за которые вам страшно браться?

– Таких партий очень много. Просто надо до них дорасти. Скажем, за Бориса Годунова или Филиппа в “Дон Карлосе”, не говоря уже про Аттилу, Дона Сильву в “Эрнани” или Захарию в “Набукко”, я бы сейчас вряд ли взялся. Не хочу форсировать голос. Я их изучаю и оставляю на будущее. Пока я брался за роли второго плана, в частности – Лодовико (венецианский посол) в “Отелло”. Можно было бы взяться за басовые партии в “Аиде”, например, за царя Египта.

– Как вы определяете свой голос? Бас-баритон или бас?

– Высокий бас, среднее между басом и басом-баритоном. Голос молодой. Думаю, что к годам тридцати пяти – сорока он кардинально изменится, заматереет, станет крепче, “темнее”. Что-то подобное я слышал про Николая Гяурова, который в тридцать пять лет стал настоящим басом.

– Вас называют вторым Шаляпиным. Вам льстит подобное сравнение?

– Конечно, это лестно, но я считаю, что это преувеличение. Второго Шаляпина быть не может. Я стараюсь быть собой, учась у многих, но не подражая никому.

– Очень модная сегодня тема: взаимоотношения дирижера, режиссера и солистов. Дирижеры говорят, что они – главные, режиссеры – что дирижеры мешают им воплощать замысел композитора. На чьей вы стороне в этом “конфликте интересов”?

– Мне кажется, главный человек в опере – композитор. Если дирижер идет от того, что написано в партитуре, то режиссер должен подчиниться.

– Но партитура – это всего лишь нотные значки, а за ними стоит целый мир. Любые извращенные фантазии можно оправдать словами: “Так написал композитор”. Что делать артистам в такой ситуации?

– Пока у меня не было конфликтов. Если мне случится участвовать в постановке режиссера, чьи идеи я не разделяю, мне придется делать выбор.

– Если сегодня вы захотите поменять что-то в образе Зарастро, а режиссер не позволит вам сделать это, вы примиритесь с режиссером?

– Я не стану спорить.

– Вы разрушаете устоявшийся стереотип, когда русскому исполнителю предлагают, в основном, партии в русских операх. В вашем репертуаре большинство партий нерусскоязычных. Как вы думаете, это связано с вашим знанием иностранных языков?

– И с этим тоже, и еще с тем, что самый сильный толчок в моей карьере был дан в Америке. Я сразу начал петь и работать в западной манере.

– А в России вас воспринимают как чужака?

– Разве что в самом начале. Когда в ноябре прошлого года я пел в Большом театре (Григорий Соловьев пел партию Малюты Скуратова в “Царской невесте” Н.А.Римского-Корсакова), некоторые сказали: “Ты уже совсем американизировался”. Но потом они быстро забыли о своих словах. Это из той же серии стереотипов.

– Какими качествами, кроме голоса, нужно обладать певцу, чтобы удалась оперная карьера?

– Трудолюбием. Нужно уметь много работать, общаться с людьми, не выпячивать свое “я”, принимать критику в свой адрес и реагировать на нее.

– Возможна ли дружба в жестоком оперном мире?

– Безусловно. Мы учились вместе с замечательной певицей Альбиной Шагимуратовой, пели в “Травиате” на выпускном спектакле в консерватории. С тех пор поддерживаем отношения, следим за успехами друг друга... У меня сложились хорошие отношения с блистательным тенором Владимиром Галузиным. Мы с ним вместе пели в “Пиковой даме” в Монте-Карло в 2010 году.

– Мы его тоже прекрасно знаем. В прошлые годы он часто выступал в Лирик-опере. Непревзойденный тенор!

– У меня прекрасные отношения с Ильдаром Абдразаковым, Ольгой Бородиной, Анной Нетребко. Совсем недавно в разговоре в Вашингтоне кто-то спросил, где Джеймс Валенти, а другой ответил, что он поехал в Филадельфию встречаться с Фабианом. Два тенора с одним репертуаром, которые по идее должны были бы быть конкурентами, прекрасно общаются и дружат друг с другом. Мой принцип таков: Вселенной и оперных театров хватит на всех.

– Какие качества вы не принимаете в людях?

– Неискренность. Не люблю людей, которые улыбаются при встрече, а “за глаза” говорят гадости и ставят палки в колеса. Не люблю тех, кто “звездит”.

– Как вам Чикаго?

– Очень нравится. Город сочетает в себе с одной стороны живость Нью-Йорка и с другой – королевское спокойствие. Чикаго – очень чистый и красивый город с поразительно разнообразной архитектурой.

Григорий Соловьев живет в Вашингтоне, но регулярно бывает в Москве, не теряет связи с Родиной. Признается: “Я люблю Россию и внимательно слежу за тем, что происходит в моей стране”. В марте 2012 года он открыл свою компанию “Federal Arts Public Relations”.

Наша компания занимается информационной поддержкой людей в сфере искусства. Мы помогаем не начинающим артистам, а тем, кто достиг определенного уровня. Я знаю множество певцов с прекрасными голосами, которые выступают, работают, но их имена неизвестны. Наша задача – помочь им.

Nota bene! Оперу В.А.Моцарта “Волшебная флейта” в постановке Чикагского оперного театра можно услышать 15, 19, 21 и 23 сентября 2012 года в помещении Harris Theater по адресу: 205 East Randolph Drive, Chicago, IL 60601. Справки и заказ билетов по телефону 312-704-8414 или на сайте www.ChicagoOperaTheater.org. Там же продаются абонементы и одиночные билеты на все спектакли следующего сезона. Для новых подписчиков Чикагский оперный театр предлагает скидку 50%.

 
 
Баннер
Баннер
Баннер
Баннер
Баннер
Баннер